Неточные совпадения
Поди ты сладь с человеком! не верит в
Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою
мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая,
бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
Служители божества предвечного, подвизаемые ко благу общества и ко блаженству человека, единомыслием с нами изъясняли вам в поучениях своих во имя всещедрого
бога, ими проповедуемого, колико
мудрости его и любви противно властвовати над ближним своим самопроизвольно.
Потом он должен был стоять более часа на кладбище, у могилы, вырытой в рыжей земле; один бок могилы узорно осыпался и напоминал беззубую челюсть нищей старухи. Адвокат Правдин сказал речь, смело доказывая закономерность явлений природы; поп говорил о царе Давиде, гуслях его и о кроткой
мудрости бога. Ветер неутомимо летал, посвистывая среди крестов и деревьев; над головами людей бесстрашно и молниеносно мелькали стрижи; за церковью, под горою, сердито фыркала пароотводная труба водокачки.
— Целую речь сказал: аристократия, говорит,
богом создана, он отбирал благочестивейших людей и украшал их
мудростью своей.
Томилин «беспощадно, едко высмеивал тонко организованную личность, кристалл, якобы способный отразить спектры всех огней жизни и совершенно лишенный силы огня веры в простейшую и единую
мудрость мира, заключенную в таинственном слове —
бог».
Он хочет и делает в себе самом только одну вещь, именно Он рождает себя в Отце, Сыне и Духе Св., в
мудрости своего откровения; кроме этого единый, безосновный
Бог не хочет в себе ничего и не имеет в себе самом совета о многом.
Ее называют эн («не есть»), потому что мы не знаем и никто не может знать, что было в этом начале, так как это не может быть достигнуто ни
мудростью (хокма, вторая сефира [Сефиры (или сефироты) — согласно книге Зогар, десять творящих атрибутов
бога, посредством которых он открывается и познается.]), ни разумом (бина, третья сефира)» (Зогар, de Pauly, III, 288 b).
Как бы ни кичилась
мудрость века сего; бессильная понять религию за отсутствием нужного опыта, за религиозной своей бездарностью и омертвением, те, которые однажды узрели
Бога в сердце своем, обладают совершенно достоверным знанием о религии, знают ее сущность.
Понятие Jungfrau Sophia резко отличается внеполовым, точнее, полувраждебным характером: вообще вся система Беме отмечена отсутствием эротизма и типической для германства безженностью (которая дошла до апогея в гроссмейстере германской философии Канте). «Die Bildniss ist in Gott eine ewige Jungfrau in der Weisheit Gottes gewesen, nicht eine Frau, auch kein Mann, aber sie ist beides gewesen; wie auch Adam beides war vor seiner Herren, welche bedeitet den irdischen Menschen, darzu tierisch» [Образы Божий, которые принимает вечная Дева в качестве
мудрости Бога, не есть ни мужчина, ни женщина, но и то и другое; как и Адам был и тем и другим перед своим Господом, чем отличался смертный человек от животного (нем.).] [Ib., Cap.
И как в Софии первообразно намечены, схематизированы все твари, так эти последние содержат в себе софийные схемы: «jede göttliche Kreatur, als da sind Engel und Menschenseelen, haben die Jungfrau der Weisheit Gottes gleich ein Bildniss ins Lebenslicht» [Каждая божественная тварь, каковы ангельские и человеческие души, отражает в себе Деву как
мудрость Бога в свете жизни (нем.).] [Ib., § 57, стр.72.
Он называет «бредом о творении» (creatürlicher Wahn) мысль, «будто
Бог есть нечто чуждое, и пред временем создания тварей и этого мира держал в себе в троице своей
мудростью совет, что Он хочет сделать и к чему принадлежит всякое существо, и таким образом сам почерпнул из себя повеление (Fürsatz), куда надо определить какую вещь [IV, 405.].
Подобный же случай имеем мы и относительно
мудрости, которая потому не может быть приложима к
Богу в собственном смысле, что
мудрости и мудрому противостоит глупость и глупец; следовательно, правильнее и вернее Он будет именоваться более, чем мудрым, или сверхмудростию.
В утверждении софийности понятий лежит коренная ложь учения Гегеля, с этой стороны представляющего искажение платонизма, его reductio ad absurdum [Приведение к нелепости (лат.).], и «
мудрость века сего» [Ибо
мудрость мира сего есть безумие пред
Богом (1 Кор. 3:19).], выдающего за Софию (сам Гегель, впрочем, говорит даже не о Софии, понятию которой вообще нет места в его системе, но прямо о Логосе, однако для интересующего нас сейчас вопроса это различие не имеет значения).
Философия не есть
мудрость мира, но познание не-мирового (Nichtweltlichen), не познание внешней меры, эмпирического бытия и жизни, но знание того, что вечно, что есть
Бог и что проистекает из его натуры…
Итак, которые удостоились увидеть зараз всеми вместе чувствами, как одним из многих чувств, сие всеблагое, которое и единое есть и многое, поелику есть всеблагое, те, говорю, поелику познали и каждодневно познают разными чувствами единого чувства разные вместе блага, как единое, не сознают во всем сказанном никакого различия, но созерцание называют ведением, и ведение созерцанием, слух зрением, и зрение слухом» (Слова преп. Симеона Нового Богослова. I, 475).], хотя бы и оккультного, «
мудрости века сего» [«Ибо
мудрость мира сего есть безумие пред
Богом» (1 Кор. 3:19).].
Вечное религиозное выражение этой борьбы двух разумов дает Апостол Павел, когда говорит: «Будь безумным, чтобы быть мудрым», и еще: «
Мудрость мира сего есть безумие перед
Богом».
Философскими усилиями разума пытался Ориген проникнуть в тайну соотношения между
Богом Отцом и Сыном, и
мудрости Оригена не дано было вполне постигнуть эту тайну.
Это и значит, что в «безумии», в отречении от малого разума есть стяжание себе большого разума, а в «
мудрости мира сего», в торжестве малого разума отсутствует большой разум, есть «безумие перед
Богом».
В этом житейская
мудрость — честная,
Богом благословенная…
Только испытав страдания, узнал я близко сродство человеческих душ между собою. Стоит только хорошенько выстрадаться самому, как уже все страдающие становятся тебе понятны. Этого мало, — самый ум проясняется: дотоле скрытые положения и поприща людей становятся тебе известны, и делается видно, что кому потребно. Велик
бог, нас умудряющий. И чем же умудряющий? Тем самым горем, от которого мы бежим и хотим скрыться. Страданиями и горем определено нам добывать крупицы
мудрости, не приобретаемой в книгах.
Животным
бог дал всё, что им нужно. Но человеку он не дал этого, — человек сам должен добыть всё, что ему необходимо. Высшая
мудрость человека не родилась вместе с ним; он должен трудиться, чтобы достичь ее, и чем более его труды, тем более награда.
Жидовин, батюшки, как клялся, что денег у него нет, что его
бог без всего послал, с одной
мудростью, ну, однако, они ему не поверили, а сгребли уголья, где костер горел, разостлали на горячую золу коневью шкуру, положили на нее и стали потряхивать.
— Ах, доктор, доктор! — Бобров досадливо поморщился. — Вы не были, кажется, сегодня у Зиненок, а вашими устами вдруг заговорила их житейская
мудрость. Слава
богу, мне не придется ходить далеко за возражениями, потому что я сейчас разобью вас вашей же возлюбленной теорией.
— Нет, ты подумай! Ты такие слова кричишь, ой-ой, брат! Безбожием
бога не прогневаешь, но себя погубишь… Слова — мудрые, — я дорогой слыхал их от одного человека… Сколько
мудрости слышал я!
— Молчи! — продолжал Лежнев. — Каждый остается тем, чем сделала его природа, и больше требовать от него нельзя! Ты назвал себя Вечным Жидом… А почему ты знаешь, может быть, тебе и следует так вечно странствовать, может быть, ты исполняешь этим высшее, для тебя самого неизвестное назначение: народная
мудрость гласит недаром, что все мы под
Богом ходим. Ты едешь, — продолжал Лежнев, видя, что Рудин брался за шапку. — Ты не останешься ночевать?
Мужчина, чтобы быть ее кумиром, должен обладать качествами библейского змия — злобной
мудростью, убедительным красноречием и вкрадчивою ласкою. Нет женщины, которая может устоять перед ним и не последовать примеру своей прародительницы, нарушившей заповедь
Бога.
Древний эллин оказался способным познать Диониса именно потому, что был таким «диссонансом»: он обладал «исключительно-болезненною склонностью к страданию» и «ужасающею глубиною миропонимания», открывавшею ему грозную
мудрость лесного
бога Силена.
Человек теперь видит повсюду абсурды и ужасы бытия, чувствует душою страшную
мудрость лесного
бога Силена.
Однако дионисическому эллину не грозила опасность впасть в буддийское отрицание воли. Острым своим взглядом он видел страшное, разрушительное действие всемирной истории, видел жестокость природы, ощущал всю истинность
мудрости лесного
бога Силена — и тем не менее умел жить глубоко и радостно. Его спасала красота.
Аполлон в негодовании отшатнется от этой мертвой
мудрости; он скажет: до чего же должна быть сокрушена воля, сила и стойкость человека, чтобы он смог принять такое единство мира и такое его оправдание! Но не увидит трагический человек негодования, сверкнувшего в глазах
бога жизни и счастья. Повергшись ниц перед своим страдающим
богом, он благоговейно присоединит свой голос к хору эсхилова «Агамемнона...
Древний эллин, — говорит он, — всегда знал и испытывал страхи и ужасы бытия, ему всегда была близка страшная
мудрость лесного
бога Силена.
То был первообраз человека, выразитель его высших и сильнейших возбуждений, как воодушевленный мечтатель, приведенный в восторг близостью
бога, как разделяющий его страдания товарищ, в котором отражаются муки божества, как вещатель
мудрости, исходящей из самых глубин природы.
А Дионис займет подобающее ему место: вступит в свиту
бога жизни и будет делать свое частное дело, как другие
боги, — мудрость-Афина, любовь-Афродита и пр.
— Живут однажды, — говорил Ухтищев, упиваясь своей
мудростью, — и не мешает поэтому торопиться жить… Ей-богу, так! Да что тут говорить — вы разрешите мне встряхнуть вас? Поедемте сейчас в один дом… живут там две сестрицы… ах, как они живут! Решайте!
— Так, Кермани! Не ошибся
бог, избрав твои уста для того, чтоб возвещать его
мудрость!
Но
бог, в своей божественной
мудрости, судил об этом иначе.
Платонов. Путем опыта… (Смеется.) Говорите, почтенный Герасим Кузьмич, кому-нибудь другому, а не мне… Вообще бы я вам советовал не говорить со мной о высоких материях… И смеюсь, и, ей-богу, не верю. Не верю я вашей старческой, самоделковой
мудрости! Не верю, друзья моего отца, глубоко, слишком искренно не верю вашим простым речам о мудреных вещах, всему тому, до чего вы дошли своим умом!
Но тогда не знал еще царь, что скоро пошлет ему
Бог такую нежную и пламенную, преданную и прекрасную любовь, которая одна дороже богатства, славы и
мудрости, которая дороже самой жизни, потому что даже жизнью она не дорожит и не боится смерти.
Также искал он
мудрости в тайнодействиях древних языческих верований и потому посещал капища и приносил жертвы: могущественному Ваалу-Либанону, которого чтили под именем Мелькарта,
бога созидания и разрушения, покровителя мореплавания, в Тире и Сидоне, называли Аммоном в оазисе Сивах, где идол его кивал головою, указывая пути праздничным шествиям, Бэлом у халдеев, Молохом у хананеев; поклонялся также жене его — грозной и сладострастной Астарте, имевшей в других храмах имена Иштар, Исаар, Ваальтис, Ашера, Истар-Белит и Атаргатис.
«Жизнь — это то, что вдунул
Бог в ноздри человека, для того, чтобы он, исполняя его закон, получил благо», говорит Еврейская
мудрость.
И для чего он кланяется и поздравляет? для чего выведывает? Спросите его, — он и сам внятно не ответит на этот вопрос. «Подличать, скажет, я не подличаю, это ты врешь, а все-таки…» И так-таки и упрется на этом «все-таки», как будто и
бог весть какую оно
мудрость в себе заключает…
Из понявших же, вероятно, не более, опять, как десятина приняла на себя труд приложить писанные
мудрости к делу, да из них, дай
бог, чтобы хоть десятая часть имела успех.
Первый идет вразвалку, глядит по сторонам, жует то соломинку, то свой рукав, хлопает себя по бедрам и мурлычет, вообще имеет вид беспечный и легкомысленный; другой же, несмотря на свое тощее лицо и узкие плечи, выглядит солидным, серьезным и основательным, складом и выражением всей своей фигуры походит на старообрядческих попов или тех воинов, каких пишут на старинных образах; ему «за
мудрость бог лба прибавил», то есть он плешив, что еще больше увеличивает помянутое сходство.
Тот, кто уже имеет и ум и разум, может не иначе получить
мудрость, как молясь о ней и день и ночь, прося и день и ночь ее у
Бога, возводя душу свою до голубиного незлобия и убирая все внутри себя до возможнейшей чистоты, чтобы принять эту небесную гостью, которая пугается жилищ, где не пришло в порядок душевное хозяйство и нет полного согласья во всем.
Одним словом, чем больше всматриваешься в организм управления губерний, тем более изумляешься
мудрости учредителей: слышно, что Сам
Бог строил незримо руками государей.